Отменная история

Сложилось так, что в детстве платьица для меня шил отец. До войны, он, вроде бы, был токарем. Но на войне растерял глаза. Мать тепло приняла его назад, и они стали жить как настоящая семья. «Он возвратился точно сиим же человеком, что и до войны. Разве что без глаз, но это не очень важно», — нередко говорила она малеханькой мне. Не знаю почему, но эти слова я помню до сих пор. На работу ему возвратиться не удалось. Ну и другую отыскать не сумел ввиду вызванных травмой ограниченных способностей. Но как ветеран войны, он получил достойную пенсию уже в 40 лет, так что мы сводили концы с концами. Мать преподавала литературу в школе, но заработать на этом средств не очень удавалось. По литературе ведь не нанимают репетиторов... Так что она работала, а отцу приходилось подолгу сидеть дома. Вот таковым образом он и пристрастился к шитью. Швейная машина нам досталась от бабушки. Та не очень обожала возиться с нитками и тканями, так что максимум, чего же можно было ожидать от нее – наволочка либо мешок для круп. А вот папа… Ему нравилось касаться машины, щупать ее, крутить понемногу ручку, слушать, как движется иголка. Время от времени он подставлял лист бумаги под иглу, а позже трогал оставленные ею дырочки.
За годы, проведенные дома, отец стал реальным мастером швейного дела. На слух, наощупь он научился заправлять нить и чувствовать длину стежка, скорость движения иглы. Часами и днями он разбирался с тем, как нехитрыми движениями нить заплетается и делает различные швы. Шитьё было его забавой. Не наиболее чем хобби, которое отец просто обожал. Время от времени он дарил мне осторожные рубахи. Они постоянно были пригодного размера и с безупречными швами. Время от времени он шил кукол, в которые можно было сунуть руку и устроить театр. Помню, малеханькой очень обожала его подарки... Но позже я подросла. Во мне пробудился предприниматель, и я взяла хобби отца в свои руки. Мать в это время усиленно изучала британский после работы, в надежде заработать позже на этом дополнительных средств. Я откопала в шкафах кучу отрезов – свертков хороших тканей, которых у нас дома было много еще с тех пор, как их брала бабушка. Целыми днями мы с отцом посиживали совместно и занимались нашим общим делом. Он долго и пристально слушал, каким должны быть платьица, которые я у него просила. А я обрисовывала все престижные в те времена черты: узенькая талия, круглый вырез, рукава на три четверти, длина слегка выше коленок. На школьных дискотеках у меня были самые очаровательные платьица. Перед тем, как кроить, папа осторожно водил вдоль меня руками, щупал плечи, ноги, руки, ключицы. Позже он стелил на полу большие полотна и вырезал большие кусочки тканей разной формы, понятной только ему. Время от времени мать приносила домой различные престижные журналы, а я их смотрела и точностью обрисовывала отцу то, что там лицезрела: ткани, фактуры, фасоны, силуэты и остальные нюансы этого дела. А позже мы ожидали, пока останемся дома одни, расстилали те отрезы и папа наощупь кроил…Вот так мы и провели последующие три года. Папа был моим наилучшим другом. Знал мои мысли, тайны. Даже простил мне однажды, что продала одно из его творений собственной однокласснице. Я гордилась сиим, а вот в папино сознание не вписывались такие спекуляции. Естественно, я продавала платьица и после чего же, но делала это всекрете. Отец не лицезрел, одеваю ли я их, ну и, фактически, не очень расспрашивал меня о этом. Его не сильно интересовало, идет ли мне платьице. Отец ожидал от меня все новых идей: каким же обязано быть последующее?.. Средства, вырученные с данной несанкционированной торговли, я растрачивала на престижные в те времена безделушки либо же подкидывала их маме. Время от времени я обманывала ее, что отыскала средства на улице. Так что папино хобби, умноженное на мою хитрость, малость подкармливало нашу семью в те экономически трудные времена. С течением времени мы с отцом стали разговаривать меньше и меньше. Мой спрос на платьица свалился. В гардеробе появились джинсы с рубахами и футболками. Платьев становилось необходимо меньше и меньше. Как следствие мы с отцом начали отдаляться. Он не желал слушать мою музыку, ну и мыслей, которые я могла с ним разделить, становилось очень не достаточно. Папа продолжал шить, но делал это все медлительнее. Вот так тихо за машиной он и отошел… Как оказалось позже, он для чего-то наделал дырок в страницах книжек и во многих старых фотографиях. Видимо, ему становилось уж очень скучновато и одиноко.Сейчас мне тридцать, и я время от времени подрабатываю волонтером в военном госпитале нашего городка. Сложилось так, что я вызвалась забрать бойца, потерявшего глаза во время боевых действий, и отвезти его к родителям в маленькой областной городок. Его звали Максим. Тот лечился на дневном стационаре, но ему разрешали уезжать к родителям на выходные. Как и подобает молодому парню, Максим не унывал по поводу собственной травмы, уже выучил брайль и планировал отыскать себе подходящую работу. Я решила забрать его в пятницу днем, походить по паркам, может быть, выпить с ним кофе и уже к вечеру подвезти к родительскому дому. Как назло, разразилась гроза, и мы сообразили, что побродить паркам не получится.— Может, в кино?– предложила я и поначалу даже не сообразила, что не так.Максим громко засмеялся. Позже засмеялась я. Позже стало постыдно и захотелось пнуть себя по ноге…— Не необходимо в кино, — произнес Максим, а позже спросил: — Если бы не эта ситуация с волонтерством, где бы вы желали оказаться сейчас?— Дома, наверняка... — ответила я. — Да, точно дома. Хочу домой.И мы поехали ко мне. Я нечасто привожу парней к себе домой. Ну и вообщем, я не воспринимала его как мужчину. Мы прошли на кухню, я включила плиту, закурила и принялась готовить яичницу, чтобы мы могли перекусить. Максим в это время принялся рассматривать интерьер, как это зачастую делают гости. Только вот делал это руками, а не очами. Парень нащупал книжные полки и продолжил исследовать их пальцами вглубь. Я разбивала яйца на сковороду, как вдруг услышала:— Я люблю тебя, Аня.От такого заявления я открыла рот, и сигарета свалилась прямо на плиту. Меня заполнило какое-то странноватое чувство, схожее на злость, страх и презрение сразу. Захотелось сразу вызвать для него такси, сказав что-то вроде «Как ты смеешь?!» либо «Я так не думаю». Но заместо этого только глуповатым голосом переспросила:— Что?..Я повернулась к нему и увидела, как он держит старую фотографию моего отца в руках, поглаживая пальцами те самые отверстия, которых тот наделал швейной иголкой.— Я люблю тебя, Аня.Тут я сообразила, что это не Максим говорит. Это кое-кто иной говорит, а он просто передает мне послание. Я поглядела на все те книжки, которые забрала из родительского дома. Сколько же теплых слов папа оставил мне на позже?Сколько советов и напутствий на будущее... А ведь я могла так не отыскать это сокровище, не понять этих странной формы посланий!А ведь папа знал, что я все найду и пойму.До моего слуха вдруг донесся тихий голос читающего Максима:— Люблю тебя... Даже сейчас.

Опрос
БЫСТРО ЛИ ГРУЗИТСЯ САЙТ?